:: новости :: история :: песни :: концерты ::
:: дискография :: видеография :: места ::
:: фотоальбом :: рукописи :: библиотека ::
    ! :: камчатка :: стена :: отзывы :: встречи ::
:: чат :: стихи цою :: обои :: песни цою ::
:: рисунки цою :: ссылки :: войти ::
БИБЛИОТЕКА

Имя на стене


Российская молодежь давно послана государством на три буквы. Вот они: ЦОЙ

Эта трехбуквенная комбинация единственно конкурентна по отношению к другой, также трехбуквенной и тоже повсеместно начертанной. Короче, в вопросе: "Кто сегодня самый известный рок-исполнитель и рок-автор?" - никакой загадки нет. Тем более что любой поклонник Цоя знает биографию своего идола: кореец, был пэтэушником, работал истопником в котельной, вышел на орбиту большого шоу-бизнеса, погиб в автокатастрофе. Житие стремительное и плакатное, видеоклиповое, одномерное, как миф или донос.

Кого любят, тому не вторят

Загадка Цоя начинается с того, что по дворам и по своим тусовкам цоевские фаны (а их тьмы и тьмы, и среди них хватает поющих гитаристов) его песен практически не поют. Явление в массовой культуре редчайшее и на первый взгляд странное. Занятная страна Россия. Здесь любят того, кому не вторят.

Цой сочинял песни только про себя. Практически он вел песенный дневник. Но то, что у него получалось, было про всех юных. Подростки не поют этих песен сами, чувствуя, что за них и посейчас должен говорить об их жизни Цой.

Почему? В ответе на этот вопрос - разгадка всероссийского феномена Виктора Цоя.

Голоса у него не было. На гитаре играл средне, в пределах дворовой семи-восьмиаккордовой школы. На сцене был статичен, пластически скуп, если не сказать - беден. Актерски - нулевой. Но Цой всего себя, ничего в себе не меняя и ничего не прибавляя себе, превратил в искусство. В его песнях не так много рока. Роком был он сам.

Цой играл и пел не лучше, чем Окуджава. И хуже, чем Кузьмин, намного хуже. Но Кузьмин и десятки таких же остались в титрах и на афишах. Цой стал именем на уличной стене. В России на уличных стенах пишут самое важное. "Коля" + "Оля" (вечная истина). "Эта сторона улицы наиболее безопасна при артобстреле" (ленинградский мотив). "Забил заряд я тушку Пуго" (московский сюжет августа 1991 года). "Все козлы" (всероссийский стон).

Цой вырос в простенках быстро состарившихся и обедневших питерских улиц, исписанных истинами, голой и краткой правдой жизни. Стены - его азбука, его прописи, его сборник диктантов, его учебник тематики и стилистики. Потом будут удивляться его телеграфному стиху, где мало слов, но много смысла, и все предельно ясно. Это поэтика и метод настенного городского фольклора.

Ночь, день. Спать лень.
Есть дым. Черт с ним.
Сна нет. Есть сон лет.
Кино кончилось давно.

Город говорил за Цоя так, как Цой потом стал за него петь: "Я - асфальт".

Цой, его метод (общий имидж, мрачноватые миманс и интонация, словарь и фразеологическая скупая графика, замешенные на сленге подворотен, манера пения и поведения при сем) есть не что иное, как воплощенная в эффективнейшем синкретическом жанре социальная оборона подростков конца 70-х - начала 80-х годов против социокультурных форм Большого Совка. Это ответ на пышную, бодряческую и слащавую совковую эстетику от лица и духа молодежной субкультуры Санкт-Питер-Ленинграда. О, этот магический город, породивший свой рок!..

О городе-отце стоить сказать допреж разговора о теме песен его сына. Трагедия города-отца угадывается во всем корпусе шедевров ленинградской рок-школы, и горькая нота ее легко прослушивается в песнях Цоя, одного из питерских подранков. Сила боли, энергия боли у Цоя явно не микрорайоновского масштаба, оттого и эффект всероссийский.

Но вот что важно - в песнях Цоя катастрофа родного города (как и родной страны) отсутствует как тема в прямом изложении. Вообще любая тема не фигурирует в цоевском репертуаре в адекватном ей (по совковым меркам) воплощении, каковых может быть только два - либо в масштабе один к одному, прямым текстом, то есть, пафосно, либо методом от обратного. То есть стебно.

Пафос претил Цою в силу его социальной прописки и личного морального закона. Пафосность царила на официальной эстраде не только в лице "передовиков советской песни", но и в виде рок-зубатовщины, гособманки для молодежи - разнообразных кормушечных ВИА типа "Пламя" ("Знамя", "Вымя", "Семя", а в андерграунде, ненадолго, правда, "Машина времени"), бывших чем-то вроде земляничного мыла, которое, как известно, не земляника и не мыло, а нечто мерзкое, приторнопахучее и слабо действующее, даром что дешевое. Как и вообще все официальное советское искусство, обслуживавшее подшефный народ по принципу общепита: "На всех побольше разбавить, каждому поменьше положить".

Цой родился, вырос и осознал себя в империи хорошистов. Она не любила двоечников, аутсайдеров, изгоев за то, что у них "все не как у людей". За то же самое она ненавидела отличников, гениев, чистоплюев, ибо они умели делать и мыслить очень хорошо, а "очень хорошо - тоже не хорошо". Пройдошные тихони, мальчики и девочки, живущие и действующие по принципу убогих "обойдемся", стали правящей элитой в силу своей слабости. Сколотили свои творческие союзы, КСП и литобъединения, окопались в партии, комсомоле, в газетах-"молодежках", в молодежных редакциях радио и ТВ. И как малорослый и нездоровый Сталин предпочитал, чтобы в кино его играли импозантные гиганты-здоровяки, так и это всевластное мышиное племя молодых функционеров заказывало музыку себе и о себе такую, что тужилась "взорлить" в заоблачные выси, пронизанные фанфарными звуколучами. В эту игру власти Цой играть не желал.

Не присоединился он и к игре с обратным знаком - к забаве подвластных, к стебу, не опустился до антипафоса - до пафоса осмеяния, не примкнул к хоровому лукавому еру. Некоторое время стебари ходили в андерграунде, но вскоре были скуплены властью оптом и мелким оптом.

Вот это и чувствовал Цой: стеб - интеллектуальная мастурбация, на языке улицы - суходрочка, или обрызгивание мочой с трусливой оглядкой, на манер злорадных школьников на университетском кладбище. Цой предпочитал оплодотворять. Стремился высказываться душевно, свободно и легко, не заумничать, не драпироваться. Другими словами, Цой понимал свое творчество как исповедь, а не как украшательский макияж и тем более не как аттракцион. Песенный дневник Цоя намертво был привязан к потоку жизни. Намертво - ибо прервался с гибелью автора.

Цой начинал в рок-творчестве с частной собственности на себя, с того,что стал программно-конкретной личностью, частным лицом в роли героя своих песен. Только однажды он надыбал нечто похожее на стеб - когда под пивко вместе с первым своим гитаристом Лехой Рыбиным попытался сочинить пародию на всеобщее стебалово.

Наскоро слепили они знаменитые "Алюминиевые огурцы", наглую и насмешливую стилизацию, которую потом урла с бананом в ухе приняла за самоцель, за серьез и сделала, к удивлению авторов, шлягером. Но это - казус, еще одно грустно-смешное подтверждение непреложного: "Нам не дано предугадать, Как наше слово отзовется". И этот казус так насторожил Цоя, что больше ни разу он не позволял себе со словом фамильярно поиграться.

"Я - свой сын..."

Он вообще не был игрецом, плейбоем. Не "намыливал" свой микро-Ливерпуль в Ленинграде, не рядился в западные шмотки и не тиражировал престижных конструкций англо-рока, не пересыпал речи своей англофеней, столь модной тогда и сейчас в среде рокеров.

Прикиду любого пошива и пошиба он предпочитал себя каким был. А был русским по культуре, питерским по воспитанию, уличным по внутреннему личному уставу. Этим нежеланием Цоя себя интернационализировать, романтизировать, лакировать и обусловлены границы его аудитории. Герой Цоя улицам предпочитал проходные дворы, этим последним - подъезды, подъездам - подвал котельной, дальше - глубже: гибельный реактор внутри грудной клетки.

Путь к самому себе, а потом и в себя у Цоя вышел кратким, ибо был быстро и ясно осознан, жестко обусловлен уже в первых песнях, уже на первых шагах юного существа по жизни: "Я попал в какой-то не такой круг...", "Я лишний, словно куча лома", "Все говорят, что надо кем-то мне становиться, А я хотел бы остаться собой", "В толпе я, как иголка в сене, Я снова человек без цели".

А все попытки окружающего мира заставить подростка жить и действовать по установленным в обществе законам воспринимаются Цоем как насилие: "Электричка везет меня туда, куда я не хочу!" Недаром же песня с этой строкой стала любимой у допризывников, свезенных эшелонами к вратам ада под названием "Армия".

И, как итог, причем очень ранний (где-то лет в семнадцать!), как апофеоз навязанного эгоцентризма, знак ухода, вернее - загнанности в себя и сворачивания внутрь души всех человеческих связей с действительностью внешней: "Я - свой сын, свой отец, свой друг, свой враг..." Могла ли самая унижаемая, самая беззащитная категория населения - молодежь - не признать за человеком - да еще ровесником! - сформулировавшим не только основные ее проблемы, но даже их решение ("Я - свой..."), право на моральное лидерство?..

Снятые студентами-кинематографистами как курсовые и дипломные работы фильмы о Цое добавили к известному мифу о нем, сложенному по его песням, действенный видеоряд: побросав громадной совковой (в прямом смысле) лопатой уголь в разверстые огнедышащие пасти котлов, Цой, подсвеченный языками пламени со спины, что создавало вокруг его головы трепетный ореол, садился с гитарой в центр кружка поклонников и, как мессия среди апостолов, глаголил - перебирая струны, утверждая свою, а значит, и их самоценность, жизнеспособность и надежду на выживание без чьей-либо помощи, кроме как со стороны его любимых стихий - ночи и дождя: дождь для нас, с нами ночь...

Приходилось слышать, как с кривой усмешкой "мочат" Цоя снобы, любители "музыки сфер" и поклонники рифмы "вечность - бесконечность" за приземленность, бедность воображения, гипердетализацию кухонных тусовок пивного междусобойчика. Хотелось бы этим апологетам воспарения напомнить горькую пословицу: "Не до жиру, быть бы живу".

Чернобыль (его радиоактивный выброс равен суммарному от взрыва 217 атомных бомб хиросимской мощности, и гасила тот проклятый блок АЭС молодежь) и Афган с его поточным заполнением цинковой тары - их, по-моему, достаточно, чтобы ценить каждую малость бытия и мелочь быта и воспевать их, как Цой, - скрупулезно и нежно. Вот откуда заземленность цоевской поэтики, апофеоз примитивизма, но - сквозь них - и слепяще контрастные апокалиптические поэзо-слайды:

Сегодня кому-то говорят: "До свидания!"
Завтра скажут: "Прощай навсегда!"...
Завтра кто-то, вернувшись домой,
Застанет в руинах свои города...
Завтра утром кто-то в постели
Поймет, что он болен неизлечимо...
Кто-то в лесу наткнется на мину...
Следи за собой, будь осторожен!

Или:
Покажи мне того, кто выжил один из полка...

Или:

Как дрожала рука у того, кто остался жив,
И внезапно в вечность вдруг превратился миг.
И горел погребальным огнем закат,
И волками смотрели звезды из облаков,
Как, раскинув руки, лежали ушедшие в ночь,
И как спали вповалку живые, не видя снов.

Неясно, каким по счету чувством угадала молодежь, кто ей чужой и почему. Никто ей не сообщал по каналам СМИ, что Высоцкий в анкете на вопрос: "Кто ваш любимый политический деятель?" - ответил: "Ленин". Никто не информировал ее, что Валерий Леонтьев стартовал в эстрадный бомонд с выигрыша на конкурсе патриотической (по партийным тогдашним понятиям) песни. И незачем было напоминать молодежи, что Пугачева начинала на официальных подмостках с того, что "косила" под "народ", приглашая по-матрешечьи "посидеть поокать". И в этот "шоу-бизнес" шагнул в один прекрасный день Витя Цой.

Неисповедимы дела твои, Господи!..

Знал ли Цой, куда повернул? Знал. Я говорил с ним об этом. Когда-то Ежов пожаловался Сталину, что какой-то его бывший соратник по Политбюро под пытками не сознается, что он эскимосско-мексиканский шпион. "Продолжайте. Сознается." Через месяц Ежов опять докладывает: "Не сознается - упрямится". "Ничего. Продолжайте, сознается." Через месяц все повторяется. И еще через месяц. Ежов не выдержал, полюбопытствовал: "Товарищ Сталин, почему вы уверены, что он сознается?" Гений ответил вопросом: "Как думаешь, Ежов, сколько весит государство?" Тот опешил. Напрягся, лоб наморщил. Развел руками: "Не знаю..." Отец народов мудро разъяснил: "Государство много весит. Вот и представь, товарищ Ежов: на одной чаше весов твой подследственный, а на другой - все наше государство. Какая чаша перевесит? Правильно. И подследственный догадывается. Так что продолжайте - сознается. Обязательно сознается".

На общий слух побольше общих слов

...Чаша перевесила. Цой пошел в шоу-бизнес Большого Совка. И пусть первым бросит в него камень тот, кто сам безгрешен. Кому же не хочется порадовать родителей, что у тебя "все, как у всех людей"? Кто откажется от оглушительных оваций на стадионах и шепелявого шепота шин шикарной собственной машины? Об остальном Цой в нашем последнем с ним разгоаоре сказал: "Как-нибудь прорвемся..." И сразу с овациями у него все получилось.

Кстати, когда недавно Шевчуку вручали в сильно "упакованном" зале "Россия" премию госэстрадного уровня "Овация", доски сцены Шевчука не выдержали, треснули под ним, и он на глазах публики обрушился вместе с призом под сцену, в подпол. И как тут не усмехнуться: "Андерграунд назад позвал!" Тем более что свежая легенда гласит: когда Шевчук вторично вышел на "главную сцену российской эстрады", как ее назвали ведущие, то она проломилась под Шевчуком вдругорядь, и он оказался в подполье по-новой.

Но Шевчук шел по той стезе, где нынче выдают "Овации", не первым. А за Цоем. Дикие деньги на "раскрут" в Цоя вбухали самого первого - почему? Гениев в андерграунде, что ли, не хватало?

Хватало. Просто у шоу-бизнеса есть свои выверенные мерки. Из соратников Цоя в раскрутку не годились, потому и доступа к массовой аудитории не получили: Башлачев - в силу своей глубочайшей и тончайшей поэзии, Селюнин - из-за своей философичности, Майк - по причине сверхобостренной исповедальности.

После Цоя, или почти одновременно с ним, совковый шоу-бизнес вложил деньги в двух корифеев цоевского времени - в Гребенщикова и Шевчука. Но до популярности Цоя они не дотягивают. Б.Г. оказался слишком ко- кетливым игрецом в слове и музыке, а юные в "чересчур накрашенных" (фигурально говоря) подозревают некоторую нутряную несвежесть, скажем так.

А от Шевчука уж очень духовито разило Высоцким. Вариант же Кинчева молодежь относит скорее к области шоу и театра, ибо по песенному счету он размыт жанрово, эклектичен и часто вторичен. К тому же юные всегда сторонятся мессианствующих слишком лобово, нахрапом.

Итак, Цой вышел из подполья и сразу, естественно, попал под действие законов всеохватного совкового шоу-бизнеса и главного из них: на общий слух - побольше общих слов. Их в последних песнях перебор: "Мы заходили в дома, но в домах шел снег. Мы ждали завтрашний день... В наших глазах звездная ночь..." Платил дань? Возможно. Рынок жестче партцензуры дикутет правила игры. Многие, если не большинство сподвижников Цоя по тогдашнему общероссийскому рок- движению, ныне опопсовели. Его же остановила гибель.

Останься Цой в живых - как художник он был бы обречен. Попса с многодесятилетней традицией разложения публики и личности артистастала законодательницей нравов и на рок-сцене.

Гибель не бывает лепотой - смерть всегда нелепа. И кирпич сам по себе никому как было сказано, на голову не падает. И хорошего всегда мало, по словам Окуджавы, и лучшим живется хуже, чем худшим, и у многих лучших жизнь короче, чем у иных. Что-то во всем этом есть, какой-то закон природы проглядывает - бесчеловечный, тревожащий, страшный. И люди боятся его понимать, отворачиваются, скрывают его от себя и других - иначе зачем, например, могущественному ныне Артему Троицкому понадобилось по ТВ на всю страну уверять, что кончать самоубийством у Саши Башлачева не было никаких причин - ни творческих, ни социальных, ни психологических. Получается: делать дураку нечего было - шагнул в окно.

"Убитых не было" - как писал в дни нашей юности Габриель Гарсия Маркес в романе-притче о всех нас "Сто лет одиночества".

...Когда-то в песне "Война" Виктор Цой спел: "Но кто-то станет стеной, А кто-то плечом, под которым дрогнет стена". Он не встроился в стену так покорно, надежно и прочно, как требуется от каждого кирпичика, чтобы стена была стеной. Он не стал стеной, но не вышло стать и тем плечом, под напором которого она дрогнула бы. Да и возможно это вообще?.. Но он стал именем на этой стене.

(C) Алексей Дидуров




Комментарии

Владимир Че: песни Цоя (14 альбомов - с 1982 по 2000 годы) вошли в мою жизнь, как будто само собой. песни других авторов слушаю, но они входят в одно ухо, вылетая из другой, не оставляя даже никаких впечатлений, воспоминаний, сопереживаний. 01.11.2012 14:33


* Ваше имя
Ваш комментарий

* Введите код, который вы видите на картинке












RomanKuehl.de